AAA
Обычный Черный



Кто не делится найденным, подобен свету в дупле секвойи (древняя индейская пословица)

Версия для печати

Особенности редакторской обработки текстов разных видов речи: описания, повествования и рассуждения

Особенности редакторской обработки текстов разных видов речи: описания, повествования и рассуждения

Содержание

    Традиционная классификация, принятая в теории и практике редактирования, выделяла три способа изложения и соответственно три вида текста: повествование, описание и рассуждение (в некоторых пособиях рассуждение называется изъяснительным способом изложения) Цель повествования – передать движение событий во времени. Это рассказ о том, как, в какой последовательности происходили события. Цель описания — создать картину действительности. Это перечисление свойств, сторон предмета или явления, присущих ему в определённый момент. Единовременность этих признаков – существенная черта описания. Цель рассуждения — исследование, обобщение знаний о действительности, выяснение причин явлений, обоснование выводов, доказательство истинности или ложности определённых положений.

    Старинные риторики учили, что повествование занимается действием, описание – предметом, рассуждение – отношением предметов и действий. Повествование обязано своим происхождением памяти, описание – внешним чувствам, рассуждение – уму и чувствам. Получив в наследство от классической риторики стройное и универсальное учение о способах изложения, лингвистика и поэтика (раздел литературоведения, изучающий структуру литературного произведения) долгое время довольствовались этими традиционными и достаточно общими представлениями о структуре текста. Однако способы изложения не поддавались той степени формализации, к которой стремились лингвисты, изучая язык как систему. И в то же время именно универсальность категорий «повествование», «описание», «рассуждение» не представлялась перспективной литературоведам. Современные исследования в области стилистики и теории текста сделали очевидным необходимость вернуться к столь ясным, казалось бы, представлениям о строении речи и уточнить их. Академик В.В. Виноградов выделял как одно из перспективных направлений современной лингвистики учение о типах композиционно-словесного оформления замкнутых в себе произведений как особого рода целостных структур. Сегодня мы рассматриваем способы изложения как функционально-смысловые типы речи, воплощающиеся в структурные единицы текста, которые характеризуются смысловой целостностью, структурной завершённостью, организацией по определённой схеме, графической оформленностью Функционально-смысловой подход к тексту литературного произведения позволяет редактору объединить в ходе анализа текста лингвистическую и литературоведческую методики.

    Повествование

    Логические структуры повествования и описания однотипны. Их составляющие (узлы повествования и элементы описания) равноправны, а связь между ними сочинительная. Для син­таксической структуры повествования характерна опора на глагольные формы, прежде всего на формы прошедшего времени совершенного вида. Именно эти глагольные формы обладают наи­более отчётливо проявленной способностью «двигать действие», обозначая достигаемый им предел. Исчерпав себя, действие прекращается и уступает место другому. Таков механизм сочетания глаголов совершенного вида, передающих в повествовании последовательность событий. Эту функцию прошедшего времени совершенного вида отмечал В.В. Виноградов, говоря, «что оно толкает – по разным линиям или по прямому направлению – сюжет к развязке, к заключительному финалу. Прошедшее время совершенного вида, свойственное быстрому рассказу, повествованию, отличается динамизмом».

    Построение повествований

    Повествование – самый распространённый способ изложения. Но уже античные авторы понимали, что простота повествования обманчива: нанизывание, незаконченность в рассказе всегда неприятны, – учили они. Всякое, даже самое простое повествование надо уметь построить. Первое, что для этого необходимо, – правильно выбрать события, которые станут узлами нашего рассказа. Однако это ещё далеко не всё, просто перечислить их недостаточно. Кроме информации о самих событиях повествовательный текст должен дать читателю представление о том, как происходила их смена: быстро или медленно, постепенно или внезапно, как проходил переход из одного состояния в другое. Достигается это разными и достаточно сложными приёмами. Повествование должно иметь свой ритм, свою интонацию. И чем точнее и продуманнее построено повествование, тем более простым и естественным оно выглядит.

    Эпический и сценический способы повествования

    С древности известны два основных способа повествования – эпический и сценический. В первом случае ведётся обобщённый рассказ о событиях свершившихся, о результате каких-то дей­ствий. Во втором – события излагаются наглядно, смысл происходящего раскрывается через жест, движение действующих лиц, внимание читателя обращается на подробности, на частности.

    Сценический способ повествования закономерен при образном осмыслении событий. Вот несколько замечаний, принадлежащих А.Н. Толстому, который, как известно, был мастером имен­но сценического способа повествования. «Если вы не видите, вы ничего не сможете сказать, ничего передать, и получится неубедительно, я вам не поверю, раз вы не видите то, о чём хотите говорить»,8 – писал он. Рассматривая начало гоголевского «Ревизора» в двух редакциях, он записывает: «В первой редакции Гоголь больше думает, чем видит. В окончательной редакции, когда все продумано, он видит до галлюцинации отчётливо свои персонажи. Здесь полное внедрение в их психику, в их жизнь, в их судьбу. В первой редакции Гоголь устами городничего объясняет завязку комедии. Книжная фраза, – городничий за ней, как в тумане. В окончательной редакции – это живой человек, перепуганный плут, ещё сохраняющий важность перед чиновниками».9 Сравним две редакции начала комедии.

    Первая редакция

    Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить вам пренеприятное известие. Меня уведомляют, что отправился инкогнито из Петербурга с секретным поручением обревизовать в нашей губернии все, относящееся к части гражданского управления.

    Окончательная редакция

    Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие; к нам едет ревизор…

    Толстой так комментирует окончательную редакцию: «Он начинает важно, даже торжественно: «Я пригласил вас, господа». В руке у него письмо... «Сообщить вам пренеприятное известие...» Затем – пауза: неожиданное известие сильнее его важности. Он роняет руку с письмом, глядит на чиновников, как бы тщетно ища ответа. И – голосом из утробы: «К нам едет ревизор»... Здесь всё из жеста и поэтому предельно экономно и выразительно».

    Стилистические возможности повествования богаты и разнообразны, и редактор должен оценить, насколько оправдана форма, предложенная автором.

    В своей книге о мастерстве редактора Л.К. Чуковская приводит отрывок из военной повести, где рассказывается о том, как герой со срочным донесением пробирается лесной чащей в штаб. Временные рамки эпизода ограничены. Смысл его для автора не в перечислении действий героя, а в создании картины стремительного движения:

    Николай бежал изо всех сил, захлебываясь от порывов ветра, бьющих ему в лицо, тормозящих стремительность его движения, которое ему, по мере бега, всё-таки удавалось до известной степени увеличивать, перепрыгивая через ямы и рытвины, ко­торые образовались в результате многочисленных артиллерийских обстрелов этой части леса немцами, и, раздвигая при помощи плеч задевающие его щёки разлапистые ветви елей, которые с двух сторон окаймляли тропу, извивающуюся наподобие петель в вязком, хотя и неприметном болоте, и еле виднеющиеся за несколько шагов впереди.

    «У фразы этой много недостатков, – пишет Чуковская. – Главным недостатком, на первый взгляд, представляется её длина. Но дело не в этом. Длинное предложение способно передавать стремительность не в меньшей степени, чем короткое. Главная беда этой фразы в несоответствии синтаксиса смыслу... Читатель, словно проволочными заграждениями, опутан зигзагами синтак­сиса; он вынужден то и дело замедлять чтение, чтобы вдуматься, к чему относится очередное «который» или «виднеющийся». Фраза, загромождённая «по мере того», «с помощью», «до известной степени», движется еле-еле, наперекор бойцу, мчащемуся изо всех сил. Это несоответствие содержания форме непременно заметит редактор, если он хотя бы в малой степени стилист...»11

    Если рассматривать современную повествовательную прозу, к названным двум основным, традиционным способам повествования можно, наверное, прибавить способ, который следует назвать уже не сценическим, а кинематографическим.12 Это повествование, в котором черты сценического изложения выражены особенно ярко, а темп подчёркнуто стремителен – это демонстрация действия в конкретно-зрительной форме.

    Об использовании кинематографических приёмов в художественной прозе и публицистике приходится слышать сейчас довольно часто. Одни объясняют вторжение кинематографа в литературу тем, что благодаря новым техническим средствам, которые принесла с собой научно-техническая революция, наши возможности наблюдать мир расширились, собственно изобразительные задачи литературы и искусства на фоне информационного взрыва отошли на второй план, и ассоциативность стала ведущим способом мышления. Другие видят в этих приёмах лишь авторские ухищрения, погоню за эффектами, оригинальностью. Как одна, так и другая точки зрения представляются крайними. Однако отрицать метод монтажа как возможный приём построения повествования, особенно в публицистике, сегодня нельзя. Практика подтверждает, что наблюдение С. Эйзенштейна: «сопоставление двух монтажных кусков – не сумма, а произведение», сформулированное им применительно к киноискусству, справедливо и в области искусства словесного. «Монтажный принцип в отличие от изобразительного заставляет творить самого зрителя и именно через это достигает той большой силы внутренней творческой взволно­ванности у зрителя, которая отличает эмоциональное произведение от информационной логики простого пересказа в изображении событий», – писал он.

    Позиция автора, его речь

    Построить повествование – значит построить рассказ. «Усвоив Бог весть кем преподанный принцип, согласно которому художник, мол, «не рассказывает, а только показывает», наши писате­ли, особенно это касается молодых, решительно избегают пользоваться таким мощным средством изображения, как авторская речь, и тем самым, утрачивают мастерство собственно повествователя, рассказчика»,14– писал, размышляя по поводу пушкинской прозы, А.Т. Твардовский. Рассказывать нужно уметь, и этот аспект повествования как способа изложения должен привлечь внимание редактора.

    За строками повествования – что особенно важно в публицистическом тексте – должно вставать живое лицо автора, должен слышаться его голос. Для читателя важно не только то, что рассказывается, но и то, кто рассказывает. Когда публицист, повествуя о своей поездке в Канаду, без тени смущения заявляет читателю: «Я грешным делом думал, что Ниагарский водопад расположен где-нибудь в непроходимых джунглях Амазонки и добираться до него по меньшей мере на вертолёте, а водопад, оказывается, в самом центре цивилизованного мира», навряд ли его рассказ всерьёз заинтересует кого-нибудь, как бы изобретателен в приёмах изложения он ни был. Развязность тона не скрыла элементарного незнания географии. Публикуя такие материалы, газета рискует утратить авторитет у читателя. Другой пример. В одном из очерков о знатной ткачихе, приуроченном к её награждению, говорилось: «Валентина раздумчиво и душевно закончила наш разговор: «У тебя, моя Россия, все герои со звездой...» Неумение пишущего отделить свою позицию от позиции человека, о котором он рассказывает, привело к досадной бестактности. Редактор должен проследить за тем, чтобы в общей структуре произведения повествование от автора в полную меру выполняло свои функции. Лишь ощутив себя на месте рассказчика, можно добиться эффекта достоверности. В противном случае просчёты неизбежны.

    Разбор практики

    Повествование в событийной информации. Спеша оперативно рассказать о случившемся, корреспондент зачастую не придаёт значения форме, в которую его рассказ облечён, и до­вольствуется стереотипами композиции, в этом случае помогающими решить лишь часть стоящей перед ним задачи. Характер событий, их стремительность остаются для читателя непроявленными, а в текст могут вкрасться неточности. Наблюдения над практикой убеждают в том, насколько необходима автору событийной информации помощь редактора. Для его контролирующего мышления существенно умение конкретно представить себе ситуацию, о которой говорится  в тексте, оценить достоверность повествования.

    Перед нами публикации двух газет о вынужденной посадке воздушного лайнера:

    Самолёт ... замер в двух метрах от стены заграждения. Экипаж мгновенно выкинул че­тыре аварийных трапа, и пассажиры, как дети с горки, заскользили вниз.

    Самолёт ... наконец, замер... Ещё бы два метра, и, как говорится, не дай Бог... Там, впе­реди, был бетонный забор, а за ним – ров. Пассажиры аплодировали экипажу за отличную посадку. Сразу же распахнулись двери, аварийные люки. Всех начали быстро высаживать.

    Первая заметка лаконична. Автор второй пытается оживить изложение, рассказать о событии более подробно. Однако в сложившейся обстановке трудно представить себе аплодирующих пассажиров. Неточность допущена и в другом узле повествования. Что означает фраза: «Всех, начали быстро высаживать»? Как это происходило?

    Существуют различные приёмы, помогающие усилить эффект событийности в информационном тексте, его напряжённость, так как реальное время свершения событий, как правило, не совпадает со временем, требующимся на рассказ о них. Оно почти всегда короче. Динамизм повествования усиливается, когда нарушается постепенность в накоплении информации, и новое вводится неожиданно для читателя. Внимание редактора должны привлечь глагольные формы, указания на время, строй фразы. Чтобы передать стремительность событий, сообщить повествованию напряжённый ритм, следует добиться, чтобы цепочка глаголов выступала рельефно на фоне ясных по конструкции коротких фраз, использовать в качестве узлов повествования номинативные предложения. Их лаконизм и богатые возможности смыслового наполнения помогают сообщить тексту динамизм: «Полоса! Лёгкий удар! Самолёт завалился на бок, царапнул полосу крылом, сошел с неё, прорезал дугу в снежной колее и замер в двух метрах от стены ограждения» – так сочетанием именных и глагольных конструкций автору приведённой выше заметки удалось подчеркнуть стремительный в начале и постепенно замедляющийся к концу эпизода темп событий.

    Биографическое повествование. Газеты часто рассказывают читателям об их знаменитых земляках, печатая воспоминания о них. Рассказ о жизни человека всегда сочетает в себе несколько повествовательных планов: повествование о фактах биографии героя и фактах окружавшей его действительности, оценку этих фактов автором жизнеописания. Возможности биографического повествования в условиях газеты ограничены. Оно не может претендовать на ту полноту наблюдений, научность в подходе к материалу, глубину обобщений, которая присуща лучшим образцам научно-художественных биографий, но тем большее значение приобретает строгость построения повествования и соразмерность его частей, умение представить жизнь героя «в потоке времени». Рассмотрим одну из газетных публикаций. Текст с небольшими сокращениями приводится в том виде, в каком он был опубликован.

    Задумав рассказать о своем земляке музыканте Владимире Нагорном, мастере игры на балалайке, автор начинает издалека:

    Ещё свежи были в памяти смены властей в Таганроге – белых и красных и наоборот, а с ним и голод, и первая оккупация немцами, но когда жизнь стала налаживаться, летними вечерами в переулках городской окраины Собачеевки слышались звуки струнных инструментов – балалайки, мандолины или гитары. А при клубе железнодорожников, что находился вблизи вокзала на улице Фрунзе (тогда Троцкого), открыли библиотеку и кружок струнных инструментов. Вот и я осенью 1923 года, будучи учеником четвёртого класса школы № 6 (потом № 15), имея старенькую мандолину и ог­ромное желание научиться играть, вступил в этот кружок. Здесь и встретился с Владимиром Нагорным, соучеником из той же школы, только из старшего класса...

    Интонация автора естественна, каждая деталь, подсказанная памятью, дорога рассказчику и способна передать живые черты времени, но им надо найти место в рассказе, включить в основную линию повествования – в рассказ о Владимире Нагорном. Для повествования существенно, когда, где происходили события, их суть. Ответ на эти вопросы прост. В 1923 году в Таганроге в кружке струнных инструментов, открытом при клубе железнодорожников, автор, тогда ещё школьник, познакомился с Владимиром Нагорным. Однако эти сведения из текста читателю извлечь непросто. Они тонут в подробностях, не имеющих прямого отношения к предмету повествования (названия улицы, упоминание о библиотеке, номер школы, в которой учился автор). Редактор должен помочь автору построить рассказ и внести необходимую лексико-стилистическую правку. Но к деталям, передающим «дух эпохи», следует отнестись бережно. Отказываясь от них, текст легко «засушить».

    Другая опасность, которую редактору следует иметь в виду, готовя к печати воспоминания о прошлом, – подмена рассказа о герое рассказом автора о себе. И в этой публикации автор на­стойчиво сообщает читателю подробности своей биографии, причём забывает следить за последовательностью событий и точностью их передачи: «Через некоторое время мы были переведены в здание бывшей Мариинской женской гимназии, уже под названием школа № 6, где мы с Владимиром продолжали учиться», – пишет он. Школа переведена под названием «школа № 6» или женская гимназия стала так называться – неясно. И более того – непонятно, зачем автор упоминает об этом.

    Первая дата, включённая в повествование, – 1923 год, затем память возвращает пишущего в 1918 год, а в конце воспоминаний указана дата 1914 год. Временные сдвиги в повествовании воз­можны, но такой приём должен быть оправдан. Этого в данном случае не произошло. Некоторые же даты вообще не нужны:

    Когда (Нагорному) исполнилось восемь [заметим, что годы жизни героя автором не указаны], в 1916 году его определили в четырёхклассное железнодорожное училище, куда приняли и меня в 1919 году, но это ещё при белых, до освобождения города от деникинских войск, то есть до января 1920 г.

    Типичный недостаток построения биографического повествования – несоразмерность его частей. Рассказ о детстве и юности героя, закономерно начинающий повествование, не в меру подробен. Главные же события излагаются скороговоркой:

    Мечта детства и юношества Владимира стала сбываться. Он был на пути к овладению искусством виртуозной игры на балалайке. Стал выступать в нашей школе, организовал школьную самодеятельность, участников стали посылать в ближние сёла, а в городе – играть в клубах, библиотеке им. Чехова и в парке. В наших музеях хранятся афиши его концертных выступлений с 1926 по 1938 год в городах Туле, Макеевке, Нижнем Новгороде, Кемерове и других. Когда ему исполнилось 20 лет, он переехал в Москву, стал солистом московского ансамбля, выступал с известными артистами... С бригадами Москонцерта он объехал весь Советский Союз. Продолжал нести славу русской балалайки и по концертным залам Греции, Дании, Швеции, Австрии, Германии. Родной Таганрог тоже не был забыт.

    Анализируя повествовательные тексты, мы убеждаемся, что при всем их разнообразии в пределах этого способа изложения действуют общие правила построения. Они требуют обоснованности и тщательности выбора узлов повествования и той последовательности, которая передаёт движение событий, их смену, изменение объекта нашего наблюдения, помогает освободить текст от ненужных подробностей. Этими правилами следует руководствоваться при редактировании любого повествовательного текста.

    Описание

    Для описания характерны глаголы несовершенного вида (в прошедшем и настоящем времени), фиксирующие статику фактов и позволяющие достичь эффект «остановленного времени». Не случайно одна из функций настоящего времени глагола в грамматике имеет название «настоящее изобразительное». Оно называет действие, но само по себе лишено движения. Лишь в речи, в смене глагольных форм настоящее время глагола приобретает свойство передавать движение. Сошлёмся снова на наблюдения В.В. Виноградова: «...динамичность настоящего времени – не непосредственная, а композиционно-обусловленная... Оно совмещает в себе и номинативную и семантическую функции. Вот почему даже надпись к картине может быть означена формой настоящего времени». И тогда, когда в описательных текстах употребляются другие формы сказуемых – ими могут быть различные глагольные формы, – они семантически близки к настоящему изобразительному времени и только называют действия, не определяя ни последовательности, ни длительности их.

    Иногда в описаниях мы вообще не видим глагольных форм. Однако описательный текст, состоящий целиком из номинативных предложений, т. е. перечисления признаков именительными падежами, сравнительно редок.

    Построение описаний

    В очерке «Путешествие в Арзрум» Пушкин так описал Дарьяльское ущелье:

    В семи верстах от Ларса находится Дариальский пост. Ущелье носит то же имя. Скалы с обеих сторон стоят параллельными стенами. Здесь так узко, так узко, пишет один путешественник, что не только видишь, но, кажется, чувствуешь тесноту. Клочок неба, как лента, синеет над вашей головою. Ручьи, падающие с горной высоты мелкими и раз­брызганными струями, напоминали мне похищение Ганимеда, странную картину Рембрандта. К тому же и ущелье освещено совершенно в его вкусе. В иных местах Терек подмывает самую подошву скал, и на дороге в виде плотины навалены каменья. Недалеко от поста мостик смело переброшен через речку. На нём стоишь, как на мельнице. Мостик весь так и трясётся, а Терек шумит, как колёса, движущие жернов. Против Дариала на крутой скале видны развалины крепости. Предание гласит, что в ней скрывалась какая-то царица Дария, давшая имя своё ущелью, — сказка. Дариал на древнем персидском языке значит ворота. По свидетельству Плиния, Кавказские врата, ошибочно называемые Каспийскими, находились здесь.

    Ущелие замкнуто было настоящими воротами, деревянными, окованными железом...

    Через два месяца после Пушкина те же места посетил художник Никанор Чернецов. Он привёз с Кавказа около трёхсот зарисовок, послуживших ему материалом более чем для десяти полотен. В путевых зарисовках Чернецова есть три эскиза с видами Дарьяла. На одном из них надпись: «Писана была картина для поэта А.С. Пушкина». Кавказские зарисовки – путевой дневник художника, который стремился как можно ближе к натуре изобразить то, что он увидел. Если сравнить набросок Чернецова и пушкинский текст, не может не поразить их совпадение. Мы убеждаемся, как точен был Пушкин в описании. Каждому элементу его можно найти соответствие на картине, и это действительно те детали, которые останавливают внимание наблюдателя.

    На втором плане эскиза изображено несколько домиков – Дарьяльский пост. Они кажутся особенно маленькими на фоне гор, увенчанных покрытыми снегом вершинами. Отвесные стены ущелья заслоняют небо, и лишь небольшой его клочок виден нам. Композиция картины вертикальна, она подчёркивает отвесность утёсов, их высоту. «Вертикальна» и композиция опи­сания. Признаки, перечисленные в нем, почти все статичны, но взгляд наблюдателя фиксирует их в определённом порядке – по вертикали, сверху вниз: клочок неба над вашей головой ... ручьи, падающие с горной высоты ... Терек подмывает самую подошву скал...

    Картина Чернецова передаёт зрительные впечатления путешественника, в описании говорится об его чувствах: Здесь так узко, так узко ... что не только видишь, но, кажется, чувствуешь тесноту. Заключительная фраза описания выводит читателя за пределы изображённого на картине: В древности ущелье замкнуто было настоящими воротами, деревянными, окованными железом. Это то, чего мы не видим на картине Чернецова, то чего не мог увидеть путешественник в Дарьяльском ущелье. Но завершающий штрих описания настолько конкретен и точен, что, кажется, картину можно было бы написать со слов Пушкина. Для того же, чтобы найти этот штрих, Пушкин должен был обратиться по крайней мере к двум книгам: книге французского консула в Тифлисе Гамба, изданной в 1826 г. в Париже, и к труду графа Ивана Потоцкого «Путешествие в астраханские и кавказские степи. Первобытная история народов, в древности там обитавших», том второй, тоже изданному в Париже в 1829 г., – источникам по тем временам достаточно серьёзным и самым новым. Гамба приводит в своей книге средневековое предание о княжне Дарий. Потоцкий цитирует текст из Плиния: «...Здесь водружены ворота из брёвен, окованных железом. Под воротами этими протекает река Дириодорис». К тексту Потоцкий делает примечание: «Единственное место в этом ущелье, где возможно было водрузить ворота, – Дарьял; таким образом, река Дириодорис есть Терек...»

    Так мы ещё раз убеждаемся в том, что литературная работа, в частности работа над описательным текстом, подразумевает не только свежесть впечатлений, но и кропотливый труд, о котором читатель часто и не подозревает.

    Если при анализе повествовательного текста наше внимание останавливала чёткая цепочка глаголов, передававших движение событий, напряжение действия, в описательных текстах главную роль играют указания на характерные признаки предметов или явлений, на их детали. Вспомним приводившийся нами пример повествования из пушкинской «Истории Пугачёва». Цепочка глаголов совершенного вида в прошедшем времени (прибыл – дождался – пошёл – выехали – сошлись) передавала смену действий во временной последовательности. В описании Дарьяльского ущелья все, за небольшим исключением, сказуемые выражены глаголами настоящего времени: стоят, синеет, подмывает, шумит, гласит.

    Подчёркнутость единого временного плана – характерная черта структуры описательного текста, его задача – перечислить признаки, отнесённые к определённому моменту.

    Параллелизм синтаксической структуры в этом описании выражен очень чётко. Почти все предложения начаты подлежащими, за которыми следуют сказуемые: «Ущелье носит то же имя. Скалы с обеих сторон стоят параллельными стенами. Клочок неба ... синеет над нашей головою. Мостик весь так и трясётся, а Терек шумит, как колёса, движущие жёрнов.» Благодаря чёткости структуры описание приобрело ритмический рисунок и завершённость формы.

    Описания статические и динамические

    Чтобы построить описание, далеко не безразлично, находится его объект в покое или в движении, неизменен или претерпевает изменения. Поэтому описания принято подразделять на статические и динамические. Описание Дарьяльского ущелья статично и по характеру изображаемого, и по позиции наблюдателя. Принадлежность следующего описания из биографической книги К. Паустовского «Далёкие годы» к динамическим не вызывает сомнения:

    Субоч был человек стремительный. Он влетел в класс как метеор. Фалды его сюртука разлетались. Пенсне сверкало. Журнал, со свистом рассекая воздух, летел по траектории и падал на стол. Пыль завивалась вихрями за спиной латиниста. Класс вскакивал, гремя крышками парт и с таким же грохотом садился. Застеклённые двери звенели. Воробьи за окнами срывались с тополей и с треском уносились в глубину сада.

    Таков был обычный приход Субоча.

    Объект этого описания настолько активен, что элементами его служит перечисление действий, создающих своеобразный резонанс поступков человека. Динамичность описания достигается чётко выдержанным параллелизмом его синтаксической структуры – строгой однотипностью предложений, начатых подлежащим и имеющих прямой порядок слов. Из десяти простых предложений только два – первое и последнее, составляющие композиционную рамку описания, – имеют иную структуру. Во всех остальных сказуемые – глаголы несовершенного вида прошедшего времени в форме, аналогичной по своим стилистическим функциям несовершенному виду настоящего времени. «Прошедшее время несовершенного вида не двигает действия. Оно описательно, а не повествовательно. Оно не определяет последовательности действий в прошлом, а ставит их все в одной плоскости»4, – указывал В.В. Виноградов.                                

    Динамическими могут быть описания не только предмета действующего, но и предмета неподвижного. Активным в этом случае бывает наблюдатель, который укажет на перемены, происходящие с предметом описания, сообщит описанию активный характер своим отношением к нему.

    Обратимся ещё раз к работе Пушкина над «Историей Пугачёва» и рассмотрим два небольших фрагмента текста: показания капрала гарнизонной роты Китайгородова о том, что он увидел в крепости Ильинской, оставленной Пугачёвым, и текст «Истории Пугачёва».

    Источник

    Пушка была одна, и та в воротах брошенная. Анбар был отворен, и несколько четвертей муки и сухарей валялось на дворе.

    Текст Пушкина

    Анбар был отворен. Несколько четвертей муки и сухарей валялось на дворе. Одна пушка брошена была в воротах.

    Китайгородов начинает перечислять увиденное с пушки, брошенной в воротах, с того, на что он, попросту говоря, наткнулся, войдя во двор крепости. Затем упоминает об амбаре и уже после этого, говорит о том, что было во дворе. Объяснить это можно. Человек военный, он прежде всего обратил внимание на пушку: «Одна, где остальные? Или в крепости у Пугачёва была только одна, и ту бросили?» Но с позиции читателя эти смысловые связи мешают созданию целостной картины.

    Этот же текст в редакции Пушкина гораздо энергичнее. В нём три простых предложения. Элементы описания расположены не так, как они представились вошедшему во двор, а по движению убегавших мятежников: от амбара к воротам. И мы уже видим не просто двор с разбросанными по нему мукой и сухарями, а представляем картину бегства.

    Описания в публицистике

    Природа художественной литературы и публицистики отрицает возможность каких бы то ни было схем. Применительно к описаниям в этих видах литературы можно говорить только об отдельных приёмах, рекомендациях, образцах, удачах и неудачах их авторов и редакторов.

    Искусство описания – это во многом искусство детали. Если в научных описаниях деталь должна быть точной, заранее обусловленной, необходимой, то в художественной литературе деталь, чем более она неожиданна, тем более ценна. Но никогда деталь не бывает важна сама по себе, она лишь часть общей картины и, лишь включённая в общую композицию описания, оправдывает себя и обретает смысл и силу. Назначение описания, всегда состоящего из отдельных элементов, – создать впечатление целого.

    В художественной литературе мы обычно знакомимся с предметом или явлением через восприятие его героя. В статье «Как мы пишем» А.Н. Толстой приводит такой пример: «...степь, закат, грязная дорога. Едут – счастливый, несчастный и пьяный. Три восприятия, значит – три описания, совершенно различных по словарю, по ритмике, по размеру... Пусть предметы говорят сами за себя. Пусть вы, читатель, глядите не моими глазами на дорогу и трёх людей, а идёте по ней и с пьяным, и со счастливым, и с несчастным...»

    Публицист должен высказать свою оценку того, что видит. Документальность описаний в публицистике не следует понимать как фотографическую их точность. Пожалуй, именно в описании наиболее непосредственно проявляются особенности эмоционального склада автора, в ходе изложения «прочитываются» эпизоды его биографии, границы описываемого расширяются, изображение приобретает многомерность. Внимательно прочитанные строки описаний в лучших образцах публицистики способны подарить нам не только радость узнавания, но и ощущение бытия.

    Откроем автобиографическую книгу Б. Пастернака «Охранная грамота».

    Пребывание Пастернака в Марбурге, в одном из прославленных университетов Германии – факт достаточно широко известный. В 1912 г. он изучал здесь философию. Однако до 1973 г. марбургские слависты не знали, где находится дом, в котором жил тогда поэт. Помог в их поисках, основываясь лишь на описании этого дома в «Охранной грамоте», профессор Московского университета В.П. Вомперский, который никогда прежде в Марбурге не бывал. Вот это описание:

    Я снял комнату на краю города. Дом стоял в ряду последних по Гиссенской дороге. В этом месте каштаны, которыми она была обсажена, как по команде, заходя друг другу в плечо, всей шеренгой забирали вправо. Оглянувшись в последний раз на хмурую гору со старым городком, шоссе пропадало за лесом.

    При комнате был дрянной балкончик, выходивший на соседний огород. Там стоял снятый с осей вагон старой марбургской конки, превращённый в курятник.

    Комнату сдавала старушка чиновница. Она жила вдвоём с дочерью на тощую вдовью пенсию.

    За полями, подступавшими к мудрёному птичнику, виднелась деревня Окерсгаузен. Это было длинное становище длинных риг, длинных телег и здоровенных першеронов. Оттуда вдоль по горизонту тащилась другая дорога. По вступлении в город она Barfüsserstraße. Босомыгами же в средние века звали монахов-францисканцев.

    Сзади, в стороне от дома, подминая под себя кусты и их отраженья, протекала река Лан. За ней тянулось полотно железной дороги. Вечером в глухое сопенье кухонной спиртовки врывалось учащённое позвякиванье механического колокола, под звон которого сам собою опускался железнодорожный шлагбаум.

    Чтобы найти дом, было решено повторить путь поэта от вокзала к городу. Поездка по первой из двух ведущих сейчас к нему дорог ничего не дала, но, «когда, проехав по другой, мы вышли из автомобиля, – вспоминает В.П. Вомперский, – я посмотрел вокруг и понял, что место мне хорошо знакомо, хотя я здесь в первый раз. Просто читал у Б.Л. Пастернака об этой площади и улице и понял, что дом, где жил поэт, должен быть здесь». Вернёмся к тексту описания и постараемся понять, как могла возникнуть эта уверенность. Первое, на что обращаешь внимание, вчитываясь в текст, – разнообразие впечатлений: это зарисовки с натуры и факты истории, запёчатлённая реальность и образное преломление действительности.

    Точность описания каждой детали, свойственная манере Пастернака и делавшая узнаваемыми пейзажи в его поэзии, в тексте документальной прозы особенно отчётлива. Разработка каждого элемента описания значима. Казалось бы, зачем при переводе с немецкого названия улицы Barfüsserstraße выбирать мало распространённое сейчас слово босомыги (в словаре В.И. Даля оно имеет помету «областное» и толкование «босомыжничать – слоняться праздно и в нищете»)? Да, именно это слово, восстанавливающее для нас реалии прошлого, уместно было в тексте, где говорилось о нищенствующих монахах-францисканцах.

    Описание ведётся с двух точек наблюдения. Описан край города, каким видишь его, глядя издали; описан вид с дрянного балкончика – мелкие детали повседневной жизни. Два плана изображения – сочетание двух тем, которые огрубление могут быть обозначены как «философия» и «быт», выводят описание за пределы изображения, связанного с определённым моментом.

    Время «пронизано единством жизненных событий, то есть перекрёстными действиями бытового гипноза»,8 – писал в «Охранной грамоте» Пастернак. Это ощущение передано: дух по­вседневной жизни в городке, «который неожиданно мог быть маленьким, и древним уже и для дней Ломоносова и Лейбница», остался таким до наших дней.

    Окраина Марбурга практически не изменилась к 1973 году. В одном из трёх старых домов по Гиссельштрассе квартира Пастернака была найдена. Её хозяйка подтвердила, что поэт дейст­вительно жил здесь. Теперь на доме установлена мемориальная доска, где, кроме надписи об этом, – слова Пастернака, завершающие его воспоминания о Марбурге: «Leb wohl, Philosophy!» – «Про­щай, философия!».

    Описания в публицистическом тексте становятся важнейшим средством выражения авторской идеи. Пятнадцать месяцев – с августа 1936 г. по ноябрь 1937 г. – Михаил Кольцов рассказывал читателям со страниц «Правды» о героическом испанском народе, первым вступившем в борьбу с фашизмом. Позже эти очерки составили главную книгу Кольцова «Испанский дневник». «Читая «Испанский дневник», я всё время думал о двух художниках. О художнике-моменталисте, горячем, поспешном, страстном, вступившем в поединок со своей постоянно меняющейся натурой и о художнике, остановившем время. Автор объединил в себе этих двух художников», – писал В. Катаев.

    Запись, датированная 10 апреля, в «Правде» была опубликована 30 апреля под заголовком «Сосна и пальма». Кольцов только что приехал из Испании. Он в Одинцове, подмосковном дачном посёлке. «Как хорошо у себя дома!» – эта мысль лейтмотивом проходит через всю запись, но «тоска, тревога, боль за этот окровавленный народ ... страх за его судьбу ... безудержный, неистовый гнев за страдания, которые он несёт», не оставляют автора дневника. Запись начата описанием сосен: «Когда лежишь здесь на спине, виден большой кусок светлого свежего неба, и в нём шевелятся верхушки деревьев. Какое красивое дерево сосна!»

    Элементы, из которых слагается описание, подобраны тщательно, разработаны точно и расположены в строгой последовательности, диктуемой точкой наблюдения: «Прямой, стройной колонной взвивается вверх стебель этого мощного растения. У земли ствол суров, покрыт толстой корой – тёмно-серой, шершавой. Чем больше вверх, тем светлее, затем кора становится медно-красной гладкой, нежной». Можно предположить, что на построение этого описания определённое влияние оказали образцы давно ставшие хрестоматийными, которые не могли не быть известны Кольцову. Достаточно вспомнить тургеневские строки: «Удивительно приятное занятие лежать на спине в лесу и смотреть вверх! Вам кажется, что вы смотрите в бездонное море, что деревья не поднимаются от земли, но, словно корни огромных растений, спускаются, падают в те стеклянно-ясные волны...»10

    Одинаковы ситуации, совпадает предмет описания, но при сопоставлении впечатление сходства быстро исчезает и ощутимой становится та трудноуловимая грань, которая их разделяет. И не только время и проявление авторской индивидуальности причина этого: сходные творческие задачи художественная литература и публицистика во все времена решали по-разному. Отличительная черта публицистического стиля – не только конкретизация отдельного слова-понятия, но и стремление к реалистичности образа в целом. Определённость объёма понятия, точ­ность соотнесения с породившим его представлением реализуются в публицистическом описании предметностью деталей, скупостью и точностью их передачи в отличие от «индивидуально-неповторимых, как бы видимых внутренним зрением целостных образов (и их элементов – «микрообразов»), пропущенных через эстетическую оценку писателя»11, характерных для описания в художественном тексте.

    Описание сосен лирично. Это, прежде всего, прямая авторская оценка, когда Кольцов взволнованно восклицает: «Какое красивое дерево сосна!» – и называет сосну скромной и гордой. Перечисляя даже те качества, которые сами по себе, казалось бы, не способны передать движение души, он заставляет читателя увидеть их с такой стороны, которая обязательно затронет его чувства. «Спокойно лягте под сосной, здесь ни сырости, ни гнили; в сосновом бору спокойно вздохнут слабые легкие...» «Сосна – пальма нашего северного полушария», – продолжает пуб­лицист, выходя за рамки конкретного описания. С этого момента факты и образы художественной литературы становятся для него материалом исследования, отправной точкой полемики, которая определила всё дальнейшее построение дневниковой записи. Сосна и пальма со времён Гейне олицетворяли в литературной традиции тему вечной разлуки, неосуществлённой мечты. Полемика с идеями и образами стихотворений Гейне и Лермонтова ведётся Кольцовым на нескольких уровнях разработки описания. Первый – уровень композиции. Противопоставление сосны пальме в классических образцах предопределяло двухчастность их конструкции, необходимую для разработки идеи противоречия действительности и мечты. Уподобление сосны пальме требовало иного, моноконструктивного решения. Следующая ступень полемики – уровень образа. Кольцов очень точно находит уязвимое с точки зрения жизненной правды место в тексте лермонтовского стихотворения: «И дремлет, качаясь, и снегом сыпучим одета, как ризой, она». – «Снеговые ризы часто опасны для сосны, душат её, – пишет Кольцов. – От снегоповала у нас на севере гибнут каждую зиму сотни тысяч сосен». Реальность, жизненная достоверность литературного образа взяты им под сомнение. Для публициста неточность, как бы поэтична она ни была, неприемлема. Если недостоверен образ, недостоверна и ситуация, неправомерна сама идея. Точность слова, достоверность образа – средство утверждения своей позиции, средство убеждения читателя.

    Сосна и пальма у Кольцова встречаются: «Пальме трудно подниматься на север, сосна легко спускается далеко на юг, навстречу. Это можно видеть у Сухуми, у Нового Афона, в Каталонии, в Альмерии. Вдоль тёплого морского прибоя, кокетливо потряхивая на ветру пышными причёсками, вытягиваются лёгким строем тонкие пальмы. Над ними, на песочно-каменистой террасе, разморив­шись от жары, в сухих смолистых ароматах, толпятся крепкие великаны сосны. Нет более волшебной смеси, чем эта смесь ветров и запахов». Тема вечной разлуки снимается, таким образом, и на уровне «сюжета». Образы сосны и пальмы получают новое жизненное наполнение. Пальмы – не отвлечённо-прекрасны: они кокетливо потряхивают на ветру пышными прическами. Перед нами стремительный и меткий набросок с натуры. Сосна не одинока: это крепкие великаны сосны.

    Выразительно и точно разработанное описание сосен, без сомнения, останется в памяти читателя. В заключительных абзацах перед нами вновь образы сосны и пальмы: «Между тем сосна начинает опять цвести. Конечно, это не вишня, не акация: сосна цветёт очень скромно, целомудренно, незаметно. Нежные смолистые, пахучие почки. Тонкие коричневые побеги, потом они сплетаются в мягкие, гибкие мутовки. Ещё немного – и в майские дуновения вплетается этот чистейший и бодрый аромат нашей северной пальмы. Как хорошо у себя дома!»

    Характеризуя облик риторического произведения, В.В. Виноградов писал, что оно «...всегда пропитано хотя бы скрытыми аллегориями. Толкуя это наблюдение расширительно, мы вправе распространить его на поэтику публицистики. Аллегория, лежавшая в основе описания в начале дневниковой записи, получила развитие в образных ассоциациях и конструктивных решениях публициста.

    Разбор практики

    Оценка элементов описания. Редакторская работа над описательными текстами идёт обычно в двух направлениях. Оценивается, достигнута ли целостность, выразительность, точность опи­сания и то, какова его роль в общей структуре текста литературного произведения. Навык предметно представить каждый элемент описания, их взаимное расположение, отношения между частями целого для этого необходим. Читать текст рекомендуется медленно, выделяя каждый элемент описания. Именно такова методика углублённого редакторского чтения. Итак, читаем: По­явившаяся из-за леса электричка уже несколько секунд подрагивала на краю горизонта... – Как понять, что такое край горизонта? Как двигалась электричка – вдоль горизонта или приближаясь к наблюдателю? – Лобовая часть её быстро росла... – видимо, электричка всё-таки приближалась к наблюдателю, – заполняя неглубокую ложбину впереди, – впереди чего? Как может лобовая часть электрички одновременно расти и заполнять ложбину? – Моторный вагон теперь втягивался под путепровод, в полукилометре от того места, где работала оперативная группа. Если лобовая часть электрички заполняла ложбину, как моторный вагон может втягиваться под путепровод! В какую же сторону двигалась электричка?

    Контролирующее мышление редактора должно эти вопросы поставить. В противном случае досадные просчёты неизбежны. Попробуйте, например, представить себе по описанию, данному в газете, как идёт ковка лошади:

    – Работаем мы вот так! – воскликнул Акимов и каким-то неуловимым движением поднырнул под жеребца. Задняя нога лошади оказалась в итоге плотно лежащей на пояснице согнувшегося над её поднятым копытом коваля...

    Ответственность журналиста и редактора за точность описания особенно велика, когда в нём рассказывается о том, что сам читатель увидеть не может. К материалам журналистов-между­народников мы вправе предъявить особый счёт. Перед нами описание Ниагарского водопада:

    Автобус пересекает пограничную черту маленького городка Ниагара-Фолс. Река Ниагара – серо-свинцовая, тяжёлая, пенистая, буйная, по одну сторону её – канадская территория, по другую – американская, сам водопад тоже разделён на две части – американскую и канадскую, и по этому поводу часто идут споры. Спорить есть о чём и за что: американская Ниагара – это непритязательный вид, вода, вылитая из огромной бочки, – просто вода, и всё, ничего впечатляющего, хотя сам по себе, в отрыве от канадской Ниагары, американский водопад был бы тоже хорош, величав и внушителен, но, увы, он сильно проигрывает по сравнению с канадской Ниагарой, что начинается буквально в сотне метров от него.

    Сколько же водопадов видел автор описания? Мы узнали, что граница между канадской и американской территориями проходит по реке Ниагаре. Если следовать за описанием, легко предположить, что знаменитый Ниагарский водопад разделён на две части, но оказывается, что американский водопад – ничего впечатляющего, а канадский – величав и внушителен, к тому же и начинается он в сотне метров от американского... Читатель в недоумении, картина в его представлении не складывается.

    Два следующих описания, взятых из публикаций на международные темы, также нельзя признать удачными, хотя элементы, входящие в них, интересны. Первое неумело построено, второе – небрежно по стилистическому оформлению:

    Алеппо, по-арабски Халеб, считается вторым после Дамаска городом...

    Сирийцы иногда называют Алеппо «серым городом». Действительно, дома в его центре, построенные когда-то из белого известняка, сейчас стали серыми от копоти и пыли. Но и в современном Алеппо немало достопримечательностей. За тридцать лет построено много новых кварталов, а старые уплотнились, отдав под застройки пустыри и неудобья.

    Это неорганизованный, лишённый смыслового стержня набор сведений, связи между элементами описания случайны. Тема «старый и новый город» лишь названа, но не организует изложение, противопоставление, намеченное в середине описания, не разработано.

    В тексте второго описания выделены неточно выбранные слова, неудачно построенные выражения, случаи лексической и семантической их несочетаемости.

    По дороге из Пальмиры в Дейр-эз-Зор нам всё чаще стали попадаться небольшие ручьи, вокруг которых раскинулись поля созревающей пшеницы и ячменя. На обочине замечаю цыган, которые передвигаются на телегах с пологом. Из-под него выглядывают глазастые дети. Спустя несколько минут нагоняем ещё группу цыган, держащих путь в том же направлении, что и мы, к Дейр-эз-Зору. На этот раз цыгане передвигались … на мотороллерах, к которым были прикреплены небольшие тележки со скарбом, женщинами и детьми.

    Как достичь того, чтобы описательный текст не только давал читателю точную информацию о предмете, но и вызывал в его представлении определённый образ? К сожалению, наивное мне­ние, будто сделать это не так уж сложно, достаточно лишь овладеть несколькими приёмами, – распространено в журналистской практике довольно широко. Один из таких приёмов состоит в том, что автор призывает читателя увидеть, рассмотреть вместе с ним особенности наблюдаемого объекта. Но, прибегая к этому приёму, автор не всегда помнит о необходимости быть достовер­ным. Так, практически вряд ли выполнимы действия, к которым призывают читателя в очерке, посвящённом русскому изобретателю горному инженеру К.Д. Фролову:

    Глубоко под землёй, в Змеиной горе, в шахтах, штольнях, кавершлагах, зухортах и иных проходках, прорезающих висячий бок знаменитого Змеиногорского месторождения, видим остатки циклопических сооружений. Свет бленды-карбидки не может осилить тьмы огромной подземной кунсткамеры...

    Приём оказался формальным. Редактор должен был заметить логическое противоречие в тексте.

    Другим приёмом, часто применяемым в описаниях, служит сравнение, правильно построить которое невозможно, пренебрегая его логической точностью. Вот один из примеров, где сравнение логически не выдержано:

    Она гладкая, как стол, эта степь. Но если долго ехать с большой скоростью, то начинает казаться, что степь эта слегка выпуклая – ровно настолько, чтобы наша планета в конце концов могла принять форму шара. Шоссе похоже на взлётную полосу, по обе стороны до горизонта – хлопок.

    Гладкая и выпуклая – характеристики, не исключающие друг друга. Ряд ассоциаций: степь – стол, шоссе – взлётная полоса – ничем не подготовлен и не подтверждён.

    Искусство точной детали. Описанию в общей структуре журналистского произведения отводится важная роль. Но может случиться, что само по себе точное описание, включённое в его ткань, своей задачи не выполняет. Описывается кабинет учёного:

    В комнате, выходящей окнами на шумную киевскую улицу, во всю стену – стеллажи с книгами. Полки занимают и половину противоположной стены. Мерцают тусклой позолотой старинные и новые энциклопедии. Рядом с ними – романы, книги поэтов, солидные тома по истории, философии. На письменном столе – папки с записями, вырезками, чертежами.

    Комнате присущ свой особый уют, создаваемый, видимо, и теплящимся огоньком электрокамина, и гвоздиками, что алеют в вазе, и разноцветными рожками-светильниками, свисающими со шкафа.

    Описан, действительно, уютный кабинет. Но уют этот стандартен. Что говорит он о хозяине? Практически ничего. Такой кабинет с разноцветными рожками-светильниками, свисающими со шкафа, может иметь учёный, артист, предприниматель. Из описания мы узнаём, что его владелец читает энциклопедии, ... романы, книги поэтов и солидные тома по истории, философии. Описание бессодержательно, оно практически ничего не сообщило нам о хозяине кабинета. А это человек яркий, незаурядный, известный хирург с мировым именем, академик.

    Ещё более ответственны, чем описания, косвенно связанные с проявлением индивидуальности героя, описания портретные. Лицо, поза, причёска, жесты, мимика, походка, одежда создают индивидуальный образ человека. Портретное описание должно отразить то, чем этот человек отличается от других, как его характер проявляется во внешних чертах. Поспешные, на основании одних поверхностных впечатлений набросанные портретные зарисовки почти всегда неудачны. Выбор подробностей, деталей – элементов портретного описания – требует от журналиста не только наблюдательности, ума, литературного вкуса, но и такта. И даже когда деталь найдена, казалось бы, верно и точно, надо ещё и ещё раз проверить себя.

    Вот несколько описаний, где это очевидное требование не выполнено. «Она всегда в хлопотах, эта высокая, пожилая женщина с докрасна загоревшим лицом и выгоревшими на солнце глазами», – пишет автор газетного очерка о знатной льноводке, не замечая, что допустил бестактность. В другом очерке портрет мастера, по-новому организовавшего работу в цехе, нарисован так: «Невысокий, худой, чёрный, с жёстким взглядом серых глаз и руками длинными и цепкими, весь он какой-то железный и шершавый, как напильник, этот Толмачёв». Выразительности у описания не отнимешь. Характер человека журналист понял по-своему и образ нашел. Но ведь этот человек, этот напильник с длинными руками существует, ходит на работу, встречается с людьми, которые тоже читают газеты, и вряд ли он чувствовал себя счастливым в тот день, когда газета опубликовала очерк. Во многих очерках о спортсменах с досадной отчетливостью прослеживается трафаретная сюжетная схема: «хилый мальчишка становится знаменитым спортсменом». И часто авторы не жалеют красок, чтобы убедить читателя в том, каких чудес можно достичь, обладая сильной волей: «...маленький, худенький, бледный, он производил довольно угнетающее впечатление...» или: «Рос будущий олимпийский чемпион болезненным и хилым... В 11 лет он, освобожденный от физкультуры, долговязый, с руками, беспомощно повисшими вдоль хилого тела, пришёл в баскетбольную секцию». Ещё один пример, настолько очевидный, что, по всей вероятности, не требует комментариев:

    Мать богатырей. Такой примерно она мне и представлялась. Спокойное, умиротворённое лицо с печатью усталости и грусти... Годы, а Наталье Дмитриевне идёт седьмой десяток, конечно, не прошли бесследно. Руки, не знающие покоя, как бы стали длиннее, ладони пошире, а рост поубавился. И всё же видна прежняя стать стройной и сильной казачки (мать Андиевых родилась и выросла на Кубани). Представляю, какой была величественной Наталья Дмитриевна Редько, когда облюбовал её «Петя-пионер» (так за постоянную готовность прийти всем на помощь звали Петра Ивановича Андиева и на «Электроцинке», где он проработал большую часть своей жизни, и в слободке...)

    Искусство портрета требует точной детали и существует благодаря ей. «Хорошая подробность вызывает у читателя интуитивное и верное, представление о целом, или о человеке и его со­стоянии...», – писал К. Паустовский.

    Обработка информационных описаний. Информационные описания в журналистских материалах почти никогда не приводятся полностью. Сведения, входящие в массив так называемого «фонового знания», в равной степени присущи и пишущему и читающему, и нет необходимости включать их в текст. Важно найти деталь, которая поможет организовать описание, целенаправленно донести до читателя новые, полезные для него сведения.

    Публикуя под рубрикой «Зелёная аптека» заметку, озаглавленную «Дырки в листе», газета адресовала её сборщикам лекарственных трав, чтобы помочь им распознать зверобой среди других растений:

    Травой от девяноста девяти болезней называют зверобой. На Руси его официально применяют для лечения с XII века, но ещё раньше использовали эскулапы Древней Греции...

    Растёт зверобой в европейской части России, Казахстане, Средней Азии. Вы найдёте его на лесных опушках, на лугах, берегах озёр и рек, вдоль дорог – среди голубых колокольчиков, белых ромашек. Высота его до метра. Цветки – броского жёлтого цвета, собранные в соцветия, с пятью лепестками.

    Листья зверобоя очень характерны: ярко-зелёные, с многочисленными просвечивающими светлыми и чёрными желёзками – словно дырочками. Отсюда и официальное название – зверобой продырявленный. Если потереть лист в руке, пальцы окрасятся в жёлтый цвет.

    Элементы этого описания скомпонованы по методу от общего к частному, завершают его наиболее яркие и характерные приметы растения. Заметим, что об одной из них говорит и заголовок заметки.

    В основу логической схемы информационного описания может быть положен и принцип «от частного к общему». Иногда мы наблюдаем совмещение этих принципов. В этом случае кон­струкция описания усложнена и выходит за рамки решения информационных задач.

    Как описание строится та часть информационной заметки, в которой даётся характеристика уже свершившегося или происходящего в данный момент события. Эффект событийности в за­метках этого типа достигается, когда внимание читателя обращено на последствия происходящего, его экстремальный характер.

    В таких «событийных» описаниях глаголам совершенного вида, стоящим в прошедшем времени, отведена иная, чем в повествовании, роль: они концентрируют внимание не на самом действии, а на его результате:

    Циклон над Крымом

    В некоторых западных районах Крыма за считанные часы выпало свыше полумесячной нормы осадков. Мокрый снег облепил линии электропередачи, заносит дороги, проламывает крыши строений. В горах возникла угроза схода лавин.

    Особый вид информационных описаний – описания процессов. Они близки к повествованиям, но отличаются от них тем, что должны создать в представлении читателя целостную картину, временные рамки которой вполне определённы.

    Рассуждение

    Рассуждение – самый сложный по своей цели и структуре способ изложения. Журналист далеко не всегда может ограничиться повествованием о событиях или их описанием. Не­посредственная реакция на то, что было увидено или почувствовано им в определённый момент, часто свидетельствует лишь об интересе к событию, и, даже передав этот интерес читателю, он ещё не выполнит свою задачу – установить связь между явлениями, обобщить их, сделать вывод.

    Логические и синтаксические особенности рассуждения предопределены ходом зачастую весьма непростых мыслительных операций, предпринятых автором. Рассуждение – это процесс выведения нового знания. Этим обосновано требование логически строгой последовательности суждений и точности логических связей между ними, которые имеют подчинительный характер. Логическая структура рассуждений – «цепь суждений, которые все относятся к одному предмету или вопросу и которые идут одно за другим таким образом, что из предшествующих суждений необходимо вытекают или следуют другие, а в результате получается ответ на поставленный вопрос». Особенности логических, смысловых связей находят своё отражение и в синтаксической структуре рассуждения. Если для описания и повествования характерен синтаксический параллелизм, выражающийся в строении предложений, в подборе форм сказуемых, то основная единица «рассуждающей речи» – прозаическая строфа с цепной связью. Главное в смысловом отношении слово предложения, заключающее в себе новое знание о предмете мысли и являюще­еся предикатом суждения, в следующем предложении повторяется. Таким образом синтаксическая структура рассуждения отражает движение, развитие, сцепление мыслей.

    Построение рассуждений

    К рассуждению как способу изложения прибегают авторы различных литературных материалов. Применительно к жанрам публицистики можно сказать, что владеть им необходимо, чтобы написать статью, рецензию, комментарий. Рассуждение является обязательной частью корреспонденции, обзора, часто входит в очерк. Цель рассуждения – углубление наших знаний об окружающем мире. Этот вид текста требует особого внимания редактора.

    Правила построения рассуждения общеизвестны. В него должна входить посылка – точно и определённо сформулированная главная мысль рассуждения; основная часть – цепь умозаключе­ний, отражающих мыслительные операции, приводящие к новому суждению, и вывод, соотнесённый с посылкой и логически вытекающий из хода рассуждения. Иногда в эту конструкцию вводят перед основной частью разъяснение посылки, рассчитанное на то, чтобы установить контакт с читателем.

    Текст правильно построенного рассуждения всегда фиксирует процесс получения нового знания. Суждения при этом располагаются в логически оправданной последовательности: одно суждение вытекает из другого, развивает его и начинает в свою очередь новое суждение. Вывод рассуждения не только возвращает нас к формулировке тезиса, но и развивает его, открывая путь к дальнейшим мыслительным операциям. «Всякое истинное умозаключение не просто повторяет в выводе то, что нам уже известно из посылок. Истинное умозаключение ведёт нашу мысль дальше того, что мы знаем из посылок, присоединяет к ранее установленным истинам истину новую». Однако обращение к строгим фигурам силлогизмов в журналистских материалах скорее один из приёмов выразительности. В публицистическом тексте рассуждение представляет собой более свободную, нежели классическое умозаключение, форму развития мысли, понятия соотносятся с фактами, примерами, иллюстрациями. И тем не менее присоединение к посылкам новой истины осознаётся нами как необходимое и обязательное лишь в том случае, если ход мысли подчиняется законам логики.

    Виды рассуждений

    Рассуждение – богатый по своим возможностям способ изложения. В нём находят воплощение все известные формы и методы мышления: отношения причины и следствия, гипотезы (частный случай этого построения – так называемая условная гипотеза, которая удовлетворяет схеме: если бы ... то...), различные типы сопоставлений и противопоставлений: (подобно тому.., ...в отличие от того...), фиксация сходства и различия, аналогия, доказательство истинности и ложности суждений. Ход рассуждения может отражать различные методы исследования: от частного к общему (метод индукции), от общего к частному (метод дедукции), метод классификации.

    Наиболее широкая и часто встречающаяся разновидность рассуждений – рассуждение -доказательство. В процессе его истинность одного суждения обосновывается при помощи других суждений, истинность которых уже установлена.

    Основные части логического доказательства – тезис, аргументы, демонстрация. Тезис – суждение, истинность которого обосновывается в ходе данного доказательства. Аргументы – суждения, при помощи которых мы обосновываем истинность тезиса. Демонстрация – выведение истинности тезиса из аргументов.

    Доказательства могут быть прямыми, основанными на несомненном начале, когда истинность тезиса подтверждается истинностью аргументов, косвенными, когда истинность тезиса обосновывается путём опровержения истинности противоречащего ему положения – антитезиса, введённого в структуру рассуждения (в этом случае доказывается ложность отрицания предложенного тезиса), и опровержениями, когда доказывается ложность или несостоятельность тезиса.

    Рассмотрим типичную структуру рассуждения-доказательства, включённого в статью литературного критика:

    Характер и глубина восприятия русской литературы у писателей различного идейного склада были неодинаковыми, самое это восприятие было разнонаправленным. Для такого искреннего ценителя русской литературы, как Андре Моруа, оставались закрытыми важные социальные её аспекты, – он воспринимал общественную и философскую проблематику этой литературы лишь в меру собственных либеральных воззрений. У такого тонкого мастера, как Пруст, который о Толстом написал статью и заставляет своего героя напряжённо размышлять о Достоевском, восприятие обоих русских классиков оставалось в значительной мере субъективистским, никак не связывалось с русской действительностью. Кафка с неподдельным восхищением отзывался и о Гоголе, и о Достоевском, и о Толстом, с интересом читал и Герцена, но мир его собственных идей и образов был очень далёк от мира русской литературы... Как бы то ни было, размышления крупных иностранных пи­сателей XX века о писателях русских заключают в себе богатый материал наблюдений, заслуживают изучения – не суммарного, а детального.

    Мы без труда выделяем в этом тексте все традиционные части доказательства. Тезис: характер и глубина восприятия русской литературы у писателей различного идейного склада были неодинаковыми, самое это восприятие было разнонаправленным, три аргумента (различное восприятие русской литературы тремя писателями – Андре Моруа, Прустом и Кафкой) и вывод: размышления... иностранных, писателей... о писателях, русских заключают в себе богатый материал наблюдений, заслуживают изучения – не суммарного, а детального. По способу ведения это доказательство прямое: истинность тезиса выводится из истинности аргументов. По форме умозаключения – дедуктивное: аргументы подтверждают истинность общего суждения, заключённого в тезисе.

    Работа над текстом рассуждения-доказательства подразумевает строгое следование правилам доказательства логического. Эти правила отражают то общее, что присуще доказательствам как логической операции, независимо от их конкретного содержания. Так, общим является правило о составе доказательства (частях, которые оно должно содержать), о способах ведения дока­зательства. Существуют также правила, которым должны удовлетворять отдельные части доказательства. Всё это – результат абстрагирующей работы человеческого мышления, отражение опыта многих поколений. Напомним те правила, которые непосредственно связаны с работой над изложением:

    • тезис и аргументы должны быть суждениями ясными и точно определёнными;
    • доводы, приводимые в подтверждение тезиса, не должны противоречить друг другу;
    • в ходе доказательства не должна происходить подмена тезиса – нарушение первого закона логического мышления;
    • правила аргументов гласят, что они должны быть истинными, обоснованными, должны с необходимостью обосновывать истинность тезиса; истинность аргументов должна быть уста­новлена независимо от тезиса.

      Логике не дано утверждать, какой именно должна быть по содержанию мысль, выдвинутая в качестве тезиса доказательства. Определить это, а также истинны аргументы или нет, – ком­петенция конкретных наук, но придание аргументам правильной формы, исключающей неточность, противоречивость, – обязанность редактора. Требование обоснованности, доказательности мышления закреплены одним из основных законов логики, умение построить доказательство в процессе рассуждения – искусство, подразумевающее владение литературной формой.

      В стремлении понять и объяснить окружающий мир публицист далеко не всегда обращается к логическим построениям, имеющим характер всеобщности. Если естественные науки, объясняя явления природы, идут преимущественно путём дедукции, подводя факты под общие представления, исследования, предметом которых является человеческая культура, события общественной жизни преследуют иную задачу, пользуются разнообразными возможностями научного объяснения фактов действительности и соответственно различными типами построения рассуждений. Примером может служить рассуждение, называемое рациональным объяснением. Оно не преследует цель – доказать необходимость предлагаемого вывода и обосновывает лишь его возможность, не претендуя на единственно правильную трактовку факта. Поэтому при оценке такого рассуждения редактору важно соотнести его ход и фактическую основу с представлениями той действительности, которая в нём исследуется, с теми обстоятельствами, которые послужили поводом для этого исследования. Так, сегодня в трудах отечественной историографии мы часто заново открываем для себя факты прошлого, следя за ходом мысли авто­ров, осмысливая их выводы. И пусть не все они для современного читателя бесспорны, построение этих рассуждений для публициста – урок мастерства.

      Приводимый ниже отрывок взят из «Публичных чтений о Петре Великом» С.М. Соловьёва – крупнейшего историка России.

      ...Не для удовлетворения праздного любопытства собрались мы здесь, но для уяснения великого явления в нашем историческом существовании, для уяснения значения великого человека великой эпохи; обратимся прямо к этому человеку, пусть он сам скажет нам о себе. Вот первое письмо его к матери из Переяславля, когда ему было 17 лет; форма письма обычная в то время с употреблением уменьшительных уничижительных слов, как, по-тогдашнему, следовало писать детям к родителям: «Сынишка твой, в работе пребывающий, Петрушка, благословения прошу и о твоём здравии слышать желаю; а у нас молитвами твоими здорово всё. А озеро всё вскрылось, и суды, все, кроме большого корабля, в отделке». Итак, вот первое слово нам Петра, которого мы зовём Великим, первое им самим себе сделанное определение: «в работе пребывающий». Это первое определение останется навсегда за ним и дружно уместится после определения Великий; прошло много времени, и знаменитый поэт, который прозвучал нам столько родного, который дал нам столько народных откровений, не нашёл лучшего определения для Петра: «на троне вечный был работник». Пётр работник, Пётр с мозольными руками – вот олицетворение всего русского народа в так называемую эпоху преобразования. Здесь не было только сближения с народа­ми образованными, подражания им, учения у них, здесь не были только школы, книги, здесь была мастерская прежде всего, знание немедленно же прилагалось, надобно было усиленною работою, пребыванием в работе добыть народу хлеб насущный, предметы первой необходимости. Народы в своей истории не делают прыжков: тяжкая работа, на ко­торую был осуждён русский народ в продолжение стольких веков, борьба с азиатскими варварами при условиях самых неблагоприятных, борьба за народное существование, народную самостоятельность кончилась, и народ должен был, естественно, перейти к другой тяжёлой работе, необходимой для приготовления к другой деятельности среди народов с другим характером, для приготовления себе должного, почётного места между ними, для приготовления средств бороться с ними равным оружием.

      Цель рассуждения сформулирована в самом его начале – уяснение значения великого человека великой эпохи. Отправная точка логического построения – документ, письмо, в котором историк выделяет слова: в работе пребывающий. Именно эти слова для Соловьёва – ключ к трактовке личности Петра, то суждение, на которое он опирается, выявляя связь между фактами истории, строя свою концепцию их понимания. Объясняя суть поступков исторической личности, учёный показывает мотивы этих поступков, доказывая таким образом, что они разумны (рациональны) с позиций этой личности.

      Рациональное объяснение историка, вывод которого – заметим ещё раз – не претендует на всеобщность, имеет тем не менее строгую научную основу, опирается на документы и факты, и ход его следует оценивать с позиций систематического научного исследования. Для журналиста подобное исследование не всегда доступно. Этим объясняется сравнительно ограниченная сфера его применения в журналистской практике.

      Исследуя ситуации действительности, журналист чаще строит рассуждения, основываясь на своих непосредственных наблюдениях. Одна из возможных логических схем в этом случае – так называемый практический силлогизм. Первая его посылка – формулировка результата, к которому следует стремиться, вторая – средства к достижению цели. Вывод рассуждения – описание действия, которое ведёт к достижению цели, причём рациональность этого поступка для читателя очевидна, так как общие положения переформулированы в термины конкретных действий.

      В чём отличие посредственного писателя от истинного художника? Отвечая на этот вопрос в статье «Слово к молодым», Леонид Леонов вводит в своё рассуждение практический силлогизм:

      Предположим, что перед ними стоит одна и та же задача: вышить бисером площадь. Один сразу же опускается на корточки и начинает вышивать метр за метром. Другой поднимается ввысь, окинет взглядом пространство площади, продумает композицию рисунка, наметит узор и лишь затем примется за работу. Этот подъём и есть писательство, остальное – швейный труд, по-своему вполне почётный, но неуместный в искусстве.

      Практический силлогизм, как видим, отнюдь не снижает пафос рассуждения. В журналистских произведениях, когда автор рассуждает на тему дня, подобные построения тем более оправданы. Типичная трудность в этом случае – найти верное соотношение между частным и общим суждениями. Несмотря на очевидность предлагаемого вывода, следует ещё раз убедиться в правомерности отношений причины и следствия. «Проходные» суждения, факты, пользующиеся репутацией бесспорных, на поверку могут оказаться ложными или непригодными в качестве основания для вывода, а привычные схемы – ввести в заблуждение и оказаться препятствием для дальнейшего развития мысли.

      Проследим за ходом рассуждения, в которое неудачно введён практический силлогизм:

      Иной раз мы не задумываемся о последствиях. А жаль. Плохая, например, обувь, хамское отношение в столовой – большое зло. Вчера мой коллега-врач возвратился с работы усталый, машину оставил во дворе. Отдохну, думает, а потом отгоню в гараж. Вдруг звонок в квартиру – дворник, который набросился на него с бранью, а через час – вызов в клинику... Уверен, высокие гражданские, нравственные устои закладываются в семье, школе.

      Кому адресован призыв задумываться о последствиях своих поступков? Имеет ли он смысл в таком контексте? – остаётся неясным.

      Стилистические особенности рассуждений

      Требование повышенной концентрации смысла и ограниченный объём журналистского текста предопределяют особенности стилистики рассуждения как способа изложения. Синтаксический строй его непосредственно соотносится как с процессом мышления, так и с процессом коммуникации. Редактор должен оценить, насколько чётко и рационально построен текст, позаботиться о том, чтобы ход мысли автора был понятен читателю. Умение говорить понятно о сложном вырабатывается сознательно. Оно доступно лишь тем, кто хорошо знает свой предмет и знаком с приёмами, помогающими организовать изложение. Многословие, усложнённые синтаксические конструкции – признак мнимой учёности. С древнейших времен авторы рассуждений прибегали к специальным оборотам речи – риторическим фигурам. Искусный ритор свободно пользовался фигурами повторов, параллелизма, симметрии, риторических вопросов, был изобретателен в поисках способов эмоционального воздействия на аудиторию. Классические приёмы ведения рассуждений помогают достичь его выразительности и современным авторам.

      Для общественного бытия наших дней характерна атмосфера напряжённой политической дискуссии. Приметой стилистического своеобразия рассуждений стала их полемичность, порождённая непосредственной связью журналистских выступлений на страницах прессы с устными выступлениями ораторов на съездах, конгрессах, митингах. В форме диалога и полилога строятся материалы «круглых столов», дискуссий, бесед, регулярно публикуемые средствами массовой информации. В этих условиях обращение публицистов к приёмам, выработанным ораторской практикой, тем более оправдано.

      Рассмотрим типичную для политической полемики начала 90-х годов статью публициста О. Лациса, поводом для которой послужила речь А. Руцкого и напечатанная в тот же день его статья, текстуально совпадающая с речью. Предварим анализ перечислением традиционных полемических приёмов, встретившихся в статье по ходу чтения:

      • оценка, предваряющая ход рассуждений оппонента;
      • выявление алогизма в суждениях оппонента;
      • цитирование высказываний оппонента;
      • выявление недостоверности суждений оппонента, его некомпетентности, необоснованности его выводов;
      • перевод общих суждений на язык конкретных ситуаций;
      • ссылка на личный опыт;
      • диффамация оппонента;
      • введение конструкций, характерных для устной речи;
      • использование риторических фигур.

      Только не ищите логики в этом публицистическом дуплете. Вот оратор произносит оду русскому купечеству – и тут же требует предпочтения «тем, кто производит, а не перепродаёт». Вот он пишет, что частная собственность не нужна для перехода к рынку, — и тут же заявляет, что без частной собственности никакие реформы невозможны. Вот он пишет, что ситуация превышения спроса над предложением выгодна производителям и тор­говым посредникам, так как открывает возможность спекуляции, – и тут же требует снизить цены волевым способом. Да что там алогизмы – автор не потрудился последить за простой фактической достоверностью своих утверждений. Вот он рассуждает об экономических преступлениях в 1991 году или даже за шесть месяцев 1991 года – и возлагает ответственность за это на «аппарат вице-премьера Шохина». Но Шохин вошёл в состав пра­вительства только в ноябре 1991 года, программа правительства объявлена в декабре, а выполнение её началось в январе 1992 года. Как же он может отвечать за грехи 1991 года?

      Вице-президент Руцкой, по сути, прямо обвинил вице-премьера Гайдара в беспринципности, прямо заявив на конгрессе, будто Гайдар в прошлом был критиком рыночной экономики, «если кто помнит его статьи в газетах «Правда», «Известия» до, так сказать, возглавления столь значительного блока». Расчёт ясен: ну кто вспомнит давние газетные статьи мало кому известного в то время человека? Я помню благодаря стечению обстоятельств. Дело в том, что до «возглавления» Е. Гайдар выступал в «Известиях» всего один раз и выступал в тот раз в соавторстве со мной – это та самая статья, что цитировалась выше. Она служит как раз доказательством последовательности: три с лишним года назад Гайдар требовал, как и сейчас, ликвидации бюджетного дефицита. Ни слова против рынка там нет, как и в его статьях в «Правде». Вице-президент и в этом вопросе... ну, скажем, ошибся.

      В целом пространные экономические размышления А. Руцкого доказывают главным образом одно: он взялся судить о том, что не очень знает... Впрочем, слушая речь Руцкого в зале «России», нельзя было не задаться вопросом: а интересует ли его самого содержание произносимой речи? Ещё можно как-то объяснить неоднократные ошибки в прочтении отдельных слов – такие как «независимые эксперименты» вместо требующихся по смыслу «экспертов». Ну с кем не случается в конце концов. Но вот вице-президент России в собрании патриотов, непрерывно говорящих о России и русской идее, принимается декламировать «Тёркина» –великую поэму великого русского поэта – и в двух строчках этого отнюдь не усложненного по форме произведения делает три ошибки, неопровержимо показывающих, что смысл прочитанного он не понимает. Атмосфера фарса становится нестерпимой, как мелодия из сплошных фальшивых нот. И уже нельзя отделаться от мысли, что не для проповеди тех или иных идей пришёл он в этот зал, не посчитавшись с возражениями даже той партии, которую ещё недавно называли «партией Руцкого». Он пришёл показать, что он не чужой тем, кто здесь собрался.

      Рассуждение построено по методу от общего к частному. Предпослав его первой части общую оценку высказываний оппонента: не ищите логики в этом публицистическом дуплете, автор подтверждает её фактами. Обратим внимание на то, как сгруппированы эти факты: ...оратор произносит оду русскому купечеству – и тут же требует предпочтения «тем, кто производит, а не перепродаёт»;...пишет, что частная собственность не нужна для перехода к рынку, – и тут же заявляет, что без частной собственности никакие реформы невозможны;... пишет, что ситуация превышения спроса над предложением выгодна производителям...– и тут же требует снизить цены волевым способом.

      Перед нами три пары суждений. Представив их в предельно лаконичной форме, включив в текст цитаты, каждая из которых достаточно красноречива, сталкивая эти суждения, автор делает очевидным элементарное нарушение требований логики, противоречивость этих суждений. Заметим, что трёхчастное построение – в традициях классической риторики, и современная ораторская речь верна этой традиции до сих пор. Симметричное построение всегда способствует высокой концентрации смысла. Для газетного текста, объём которого ограничен, это особенно существенно. В нашем фрагменте симметричность построения подчёркнута повторением частицы вот. Такая конструкция имитирует интонацию устной речи и как бы воспроизводит характерный для оратора жест.

      Следующий этап рассуждения – выявление недостоверности суждений оппонента. Снова перед нами симметричная конструкция. На этот раз сталкиваются противоречащие по смыслу утверждения. Шохин входил в правительство в 1991 году – Шохин не входил в течение этого времени в правительство. Сопоставить эти суждения и сделать вывод о некомпетентности их авто­ра читателю нетрудно. Последовательно проведённый приём параллелизма не только делает мысль рельефной, но и создаёт определённый ритм речи, который как всякое соразмерное построение, способен подсознательно влиять на адресата. Было бы заблуждением, анализируя рассуждения, судить о них только с позиций логики, игнорируя их эмоциональное воздействие.

      Обобщённые суждения, отвлечённые построения, как правило, не достигают цели в газетной публикации. Скорее всего они пройдут мимо внимания читателя. Опытный публицист всегда предпочитает им язык конкретных ситуаций, рассказ от первого лица, конкретный факт, взятый из жизни. «Я помню», – говорит автор, рассказывая о публикации статьи, соавтором которой был. Ссылка на личный опыт – один из действенных приёмов опровергнуть недостоверное утверждение оппонента.

      Психологами обследовано, как действует на аудиторию подчёркнутая беспристрастность изложения, как выигрывает сложная картина действительности перед одномерным её изображе­нием, как сопротивляется сознание слушателя, читателя назойливым повторениям очевидных истин. Результаты этих наблюдений неопровержимо свидетельствуют о необходимости учитывать психологические факторы при построении рассуждений, работая над их литературной формой. Особо следует упомянуть приём диффамации, когда намеренно разглашаются сведения, от которых может пострадать авторитет оппонента. Психологический эффект этого приёма настолько силён, что редактор должен проявить максимум внимания и осторожности, чтобы не были нарушены этические нормы, столь важные при ведении культурной полемики. В приведённом рассуждении автор обращает внимание читателя на неверно употреблённое оппонентом слово и оборот речи, на искажение цитаты из широко известного литературного произведения. Факты говорят сами за себя, и тем не менее осуждаются не личные качества человека (ну с кем не случается в конце концов), а политический смысл его высказываний, его политические амбиции.

      В процессе общения, обмена мыслями люди не пассивны. Они стремятся убедить собеседника в своей правоте, защищают и доказывают справедливость своих суждений, опровергают суждения и взгляды, которые считают ложными. Умение убедительно построить доказательство в процессе рассуждения – искусство. Рассуждения-доказательства – обязательный элемент всякого спора, в частности, политической полемики, и в этом случае тщательность работы над формой, в которую облечено доказательство, особенно важна.

      Разбор практики

      Всегда ли рассуждение необходимо? Ещё античные авторы утверждали, что «...не по всякому поводу (следует) изыскивать энтимемы, потому что в противном случае ты поступишь, так же, как некоторые философы, которые силлогическим путём доказывают вещи более известные и более правдоподобные, чем те (положения), из которых они исходят».

      Работа редактора над рассуждением требует строгой дисциплины ума, сосредоточенности, систематичности. И первое, о чём следует задуматься, анализируя текст, действительно ли рассуж­дение, предложенное нам автором, необходимо? «Ведь это невежество не знать, для чего следует искать доказательства и для чего не следует», – эти слова Аристотеля полезно напоминать авторам, которые пытаются рассуждать, лишь бы только рассуждать, и облекают изложение в форму рассуждений, когда читателю всё ясно и без того. Когда газета пишет: «По нашим расчётам, за счёт более высоких урожаев озимой пшеницы валовой сбор зерна не уменьшится, а увеличится», кого и в чём она собирается убедить? Есть ли необходимость заново выводить очевидные истины и преподносить это тоном открытия? Такие «рассуждения» только подрывают доверие к пишущему, они не могут скрыть бедности мысли, и это сразу чувствует читатель.

      Не придадут весомости публикации и рассуждения «мнимые»: «Взрослому человеку трудно усваивать бессодержательный материал. Его содержательность определяется количеством полезной информации, поэтому необходимо стремиться к более глубокому и возможно более полному освещению основных вопросов науки». Зачем вообще усваивать бессодержательный материал и говорить, чем определяется его содержательность? – вправе спросить читатель. Такое рассуждение не будет «усвоено» именно потому, что оно бессодержательно.

      Непростительна для журналиста и банальность рассуждений. Её мы наблюдаем обычно, когда рассуждение ведётся по способу «от общего к частному». Заметим, что задача доказать истинность общего суждения в этом случае перед автором не стоит. Его цель – с позиции общеизвестной истины, которая сомнению не подлежит, осмыслить конкретные факты. Причём либо факты эти должны быть новыми сами по себе, либо взгляд автора на них должен быть оригинальным и открывать новые возможности соотнесения конкретного факта и общего суждения. В этом, а не в подтверждении известного положения сведениями, ряд которых можно продолжать бесконечно, суть нового знания, к которому должен вести нас ход рассуждения публициста.

      Обратимся к «дежурной» ситуации. Готовится материал ко дню 8 Марта, и журнал счёл нужным представить своим читательницам рассуждение на тему: «Ответственность женщины и мужчины за судьбы мира и человечества равны». Доказывать истинность этого суждения нашим современницам нет необходимости, но найти созвучные сегодняшнему дню повороты темы, осмыслить свежие факты, заставить взглянуть на известную истину по-новому всегда интересно. Ничего этого мы в рассуждении не находим. Небрежно сформулирован сам тезис: «Женщина, подобно мужчине, существо ещё и общественное, и на неё возложена такая же и равная ответственность за судьбы мира и человечества». Ложен по своей сути и приём полемики, к которому прибегает автор, старательно опровергая слова чеховского героя: «Призвана она мужа любить, детей родить и салат резать, так на кой ей знания». Сатирический эффект, на который они рассчитаны, в учёт не принят. Не оригинальны ссылки на античных авторов, случаен подбор имён из отечественной истории: Марфа Посадница, Софья Ковалевская и Юлия Вревская. Среди современных женщин предпочтение отдано Маргарет Тэтчер как женщине, «обладающей государственным умом и глубоко, всесторонне образованной, что не помешало ей быть любящей матерью и заботливой супругой», и ... Агате Кристи, «ставшей королевой детектива благодаря удивительному умению мыслить рационально». Затем, как дань злободневности, упомянута сексуальная и порнографическая беллетристика. И беда не в том, что вывод автора: «следовать своему великому предназначению в мире, обществе, семье женщина может, только достигнув высокого духовного и нравственного развития», не нов. Возражать против него было бы странным. Беда в том, что ход рассуждения ничуть не обогатил нас новым знанием, а искусственный пафос вызвал лишь раздражение.

      Уточнение логической структуры. Логическая структура рассуждения должна быть выявлена и выверена редактором. Напомним, как важно свободно владеть методикой анализа текста. Даже такая, на первый взгляд, простая операция, как определение границ смысловых звеньев текста, может вызвать затруднения, если навыки логического мышления не отработаны.

      Контроль за тем, чтобы связь между суждениями была правильной, а выразители этой связи верны, – важное условие построения рассуждения. Наиболее типичными выразителями связи логического следования служат предлоги, союзы, наречия и наречные сочетания (ибо, вследствие, потому, после того, вслед за тем и др.), а также устойчивые сочетания (теперь остановимся на.., далее отметим...) Иногда простая небрежность приводит к грубому извращению смысла, а формальные связки только подчёркивают неточность мысли. Например:

      ...Я продолжал искать такую форму, которая помогла бы мне показать этого героя более выпукло. И потому, в конце концов, я взялся за трудное дело – написание повести. И хотя я писал рассказы, но перед новеллой испытывал некоторую робость. «Кристальный генерал» – это скорее сборник исторических, овеянных легендой рассказов о Викториано Лоренсо, потому, что, кроме реальных фактов, я привнёс туда и то, что рассказывают крестьяне об этом человеке, защитнике их интересов.

      Разберём ещё одно рассуждение, где предпринята попытка установить причину явления:

      Синицына не случайно связала свою судьбу с народной песней, потому что она чувствует эту песню, а чувства, как известно, не ошибаются, ибо, в отличие от мысли, от мечты, от фантазии, им не дано абстрагироваться, оторваться от действительности, от жизни.

      В этом рассуждении допущена ошибка, которая в логике называется учетверением термина. Автор не учёл, что слово чувства можно истолковать двояко. Как известно, чувства – это ступень познания, которую дают нам зрение, слух, осязание. По отношению к данному рассуждению с некоторыми оговорками, как противопоставление мечте, фантазии, это значение можно было бы принять. Но слово чувства может означать также «эмоции», «переживания», «отношение к окружающей действительности». И скорее именно в этом смысле оно было употреблено в первой части рассуждения. Значения слова чувства в первой и второй частях рассуждения не совпадают, связь между суждениями нарушена, движение мысли прервано, и союз ибо восстановить связь не может.

      Проследим за ходом рассуждения рецензента, пишущего о новом телеспектакле:

      Казалось, что все уже давно поняли, что духовность никогда не корректируется материальными ценностями. Материальное поощрение духовности фельетонно: за хорошее поведение – гопак в исполнении бабушки, а за пятёрку по физике – соответствующее поощрение рублём. Такое уже казалось «временами Очакова...» Ан нет! Живуча ещё «прикладная» педагогика. Не гопак, так джинсы, не рубль, так лодка с мотором.

      «Часы снимай! Не достоин. И куртку снимай! Не достоин!» – кричит отец Алёши. Словно бы, отобрав материальные ценности, он их автоматически восполнит нравственными.

      Не восполнит. Нечем. Правомерен вопрос его жены: «Когда ты в последний раз в кино был?»

      Давно. Все субботы и воскресенья он проводит под машинами частников. Для него, для Алексея. Чтобы обеспечить его материально. А духовно?

      Нельзя требовать высокой духовности от сына, коль сам нищ, коль «духовность» твоя находится в прямой зависимости от часов и куртки.

      Отец и сын – сообщающиеся сосуды, и уровни их нравственности и духовности равны. Это закон.

      Тезис доказательства: ...духовность никогда не корректируется материальными ценностями – сформулирован неточно. «Корректировать» – значит «выправлять», «вносить поправки». Корректировать духовность материальными ценностями невозможно. Не все аргументы, приведённые как доказательство истинности тезиса, удачны. Так, явно несостоятельно введённое в качестве аргумента утверждение о том, что человек, который давно не был в кино, нравственно беден. Важнейшее правило логического доказательства: все суждения должны быть ясными и точно определёнными – тоже оказалось нарушенным. Вывод из рассуждения: Отец и сын – сообщающиеся сосуды, и уровни их нравственности и духовности равны. Это закон, – ошибочен, хотя и звучит весьма категорично.

      Достаточно часто при построении доказательств встречается ошибка, которая называется подменой тезиса. Она возникает, когда нарушено правило, требующее, чтобы на всем протяжении доказательства тезис оставался тождественным самому себе. Так, сформулировав тезис: «Рубль – не только деньги, он ещё и воспитывает правильное отношение к труду, платить этот рубль за труд надо не как попало, а хорошо разобравшись, за что платить», авторы газетной статьи «Наше или не наше дело» начинают рассуждать о чрезмерной специализации, о бюрократических методах руководства и других проблемах, ни прямо, ни косвенно не связанных с выдвинутым тезисом. Концовка также не связана с ним: «...дать возможность каждому строителю работать с наибольшей отдачей... Тогда будет меньше недоделок, быстрее пойдёт строительство».

      Информационные публикации прессы не предназначены для представления сложных мыслительных операций, они обычно фиксируют их результат, но далеко не всегда свободны от логических погрешностей, которые часто возникают из-за нарушения принципа поэтапного формирования представлений. Один из примеров этого – ошибка поспешного обобщения, имеющая в своей основе нарушение закона достаточного основания. Именно по этой причине заметка «Женьшень – богатырь» не может не вызвать недоумение читателя.

      Редкостное по нынешним временам скопище женьшеня нашёл в Уссурийской тайге промысловик В. Желдак. Девятнадцать целебных растений открылось ему на склоне сопки Островерхой. Один особо мощный корень оказался богатырским – 202 грамма. Бывалые таёжники говорят, что ему не меньше 150 лет.

      А поблизости от этого великолепного экземпляра нашёлся корень, весящий 194 грамма. Общий вес таёжного клада составил 800 граммов. Руководство Приморского края приняло решение полностью запретить с будущего года добычу таёжного женьшеня.

      Заключительная фраза никак не вытекает из предыдущего изложения. Более того, она противоречит тому, что был вправе ожидать читатель после рассказа о находке «таёжного клада». Нарушение последовательности мышления всегда влечёт за собой грубые логические ошибки, снижающие информативность текста. В правильно построенном рассуждении связь между мыслями всегда прочна, и дело редактора – проследить, чтобы разрывов в этой связи не было.

      Особенно трудно воспринимается текст, когда стараниями автора его мысли облечены в нарочито сложную форму. Вот выдержки из научной статьи, с полным основанием привлекшей к себе внимание фельетониста:

      ...В соответствии с понятием компонента получается, что только вся система «человек – машина» должна рассматриваться или как организм (и так часто рассматривается), или как субъект трудовой деятельности, но точно так же должна рассматриваться и машина как компонент этой системы. Всё это означает, что человек-оператор как компонент системы «человек – машина» не может быть адекватно представлен не только в понятиях техники, но и в понятиях психологии, а человек, как и машина, не может рассматриваться как прототип системы.

      Оценка приёмов. Образная структура рассуждений – проблема, всегда важная для публициста. Образные средства помогают разнообразить композиционные приёмы в пределах рассуждения, помогают привлечь и удержать внимание читателя. Однако образность рассуждений не должна входить в противоречие с их логической строгостью, как это произошло в очерке на темы морали, автор которого рассуждал так:

      Если положить на невидимые весы вину Грибакина перед коллективом и вину руководителей коллектива перед Грибакиным, то чаша, условно обозначенная «коллектив», не осталась бы пустой. Кое-что лежало бы и там.

      Сколько чаш у весов, которые автор предложил читателю представить? Что и с чем он пытается сравнить?

      В явном противоречии с требованиями логики находится образный строй и следующего рассуждения:

      Ведь плавки, как люди, не похожи одна на другую. Иная покладистая, лёгкая, летит, что конь вороной. Это значит: хорошая печь – белая вся, аж гудит, – вовремя подана шихта. Значит, каждый у мартена на своём месте, каждый понимает другого с полуслова...

      Плавки одновременно сравниваются и с людьми, и с конями, печь белая – с конём вороным.

      Сложно следить за мыслью автора в таком сравнении:

      Не знаю, может быть, кому-то Александрия напоминает Париж, что же до меня, то один из древнейших городов мира, город, основанный Александром Македонским за три века до нашей эры, вспоминаю всякий раз, когда бываю в Ленинграде.

      Позиция, с которой ведётся наблюдение, изменена, сравнение не состоялось. Логическая строгость рассуждения всегда требует точности его содержания и формы


      Накорякова К.М. Литературное редактирование

      28.06.2019, 48 просмотров.


      Уважаемые посетители! С болью в сердце сообщаем вам, что этот сайт собирает метаданные пользователя (cookie, данные об IP-адресе и местоположении), что жизненно необходимо для функционирования сайта и поддержания его жизнедеятельности.

      Если вы ни под каким предлогом не хотите предоставлять эти данные для обработки, - пожалуйста, срочно покиньте сайт и мы никому не скажем что вы тут были. С неизменной заботой, администрация сайта.

      Dear visitors! It is a pain in our heart to inform you that this site collects user metadata (cookies, IP address and location data), which is vital for the operation of the site and the maintenance of its life.

      If you do not want to provide this data for processing under any pretext, please leave the site immediately and we will not tell anyone that you were here. With the same care, the site administration.